Легион. Часть 3. Кусок 2

В школе кипишь был, не передать. Учитель вошел в класс в тот момент, когда я пытался запихнуть циркуль Мишке в жопу. Это выглядело не так брутально, как вы представили. Я решил не идти путем наименьшего сопротивления и проводил процедуру, не снимая с последнего штанов. Легче ему от этого конечно не стало.
Ребят отправили к мед. сестре, меня поставили перед классом, прибежала завуч, классный руководитель и начали орать. Одноклассницы, наперебой, пищали о том, что я животное и как я избил мальчиков. После приема очередного свидетельства, завуч разворачивалась ко мне и ругала, в ответ на что, я стоял и улыбался.
— Вот, чего ты лыбишься?! Чего молчишь, засранец?! Родители мальчиков придут, что я им скажу?! – орала она, так что чуть пломбы не вылетали – Говори, давай! За что ребят побил?!
Я, не переставая улыбаться, одним махом сбросил свитер и футболку. Завуч проглотила язык, педагоги ойкнули, класс затих. Я медленно осмотрел свое тело, попутно понимая, почему аргумент так хорошо подействовал. Помните, у святой инквизиции была такая пытка, с виду похожая на египетский саркофаг, для умерших? Полая фигура человека с шипами внутрь. Я выглядел примерно так, если бы меня в такую заперли, но вместо шипов, там были тонкие иглы.
Словом, мне больше ничего не сказали и отпустили домой. Я собрал вещи, еще раз медленно всех оглядел, таким образом, пытаясь донести до каждого свое к ним отношение и вызов, и закрыл двери.

— Ты чего так рано вернулся? – спросила мать.
— Отпустили.
— А. Ясно – она знала, что я не умею врать, а то почему меня могли отпустить, ей бы и в страшном сне не приснилось.
Я вошел в свою комнату, закрыл дверь, бросил рюкзак и сел на диван. Первый раз в жизни, я чувствовал в себе силу, неудержимую, давящую на тело из нутрии, и рвавшуюся реализоваться. Я встал, попрыгал, потом принял упор лежа и начал отжиматься. На разе десятом я сдох, но поднялся с чувством удовлетворения и решил что отныне буду отжиматься при каждом удобном случае.
Я с аппетитом пообедал, чего за мной уже давно не наблюдалось. Мама даже сама вдохновилась от моего бойкого настроения и сказала, что если я сейчас позанимаюсь на виолончели, то смогу сходить погулять. Предложение я принял и с упоением пилил все назначенные мне четыре часа.
Леша был крайне удивлен моему визиту.
— Ты ж наказан вроде.
— Рознаказан – улыбнулся я – собирайся, идем, прогуляемся.
— Ща. Жди. Я носки найду – сказал он и вышел в комнату.
— Слышишь, а у тебя деньги какие-то есть? – крикнул я ему, опершись на косяк двери.
— Да, несколько гривен наберется – выглянул из комнаты он, и сразу же снова скрылся – а нафига тебе?
— Курить хочется.
Я услышал, как что-то, сильным грохотом, рухнуло. Через пару секунд появился Леша с недонатянутым носком на левой ноге.
— Ты что, заболел?!
— Да нет. Просто такое желание вдруг появилось.
— Да тебя же родители в порошок сотрут!
— На одного идиота меньше станет.
Такого удивления в его глазах я никогда не видел и меня это веселило. Он натянул носок, обулся, надел куртку, и мы вышли на холодный воздух.
— Кайфовооооо – протянул я, выдыхая пар.
Он снова посмотрел на меня удивленно и растерянно.
Мы пошли на небольшой базарчик, где бабушки продавали сигареты поштучно.
— Слышь, как-то я стремаюсь, там бабка, мою маму знает. Хочешь, на сам покупай, я тебя здесь подожду – сказал Леша и протянул мне деньги – Только это… жуйки возьми еще, чтоб не палится.
Я взял деньги и пошагал к самой ближней старушке.
Мельком оглядев ассортимент, я выбрал сигареты с названием, которое смог бы правильно выговорить.
— Мене четыре штучки «Монте-Карло», спички и две мятных конфетки.
Бабушка укоризненно глянула на меня, но сигареты продала.
— Погнали – кивнул я, подходя к Леше – на «Кресте» сядем.
Так мы называли, довольно высокий, искусственный холм в парке, недалеко от дома. Чтоб там оказаться, нужно было специально к нему идти, а так как, по сути, смотреть там было нечего, место всегда пустовало. На вершине холма, был установлен внушительный, металлический крест, сваренный из труб, и вмурованный в бетонный фундамент, с полметра высотой, на котором мы и сидели, приходя сюда. Табличку, на которой было написано, в честь чего здесь установлен этот мемориал, сорвали видимо еще до нашего рождения. Потому, была ли это братская могила, место подвига, территория разрушенной церкви или еще чего ни будь в этом духе, мы не знали.
— Че это тебя вдруг дернуло? – поинтересовался Леша, когда мы присели на фундамент, подложив под задницы, когда-то принесенные сюда, куски фанеры – это ведь у вас за грех считается.
— У меня сегодня произошел кризис смысла – ответил я, протягивая сигарету со спичками.
— Харэ умничать. Человеческим языком объясни – он подкурил, кашлянул и протянул спички обратно.
— Не. Давай ты мне зажги, а то я в первый раз долго, мучатся, буду – я знал, что он уже пробовал курить, а у меня даже при разжигании костра, спички, обычно, тухли.
Он дал мне прикурить. Я затянулся как-то привычно, и с удовольствием выдохнул дым. Было ощущение, что я курил всегда. Сделав, еще одну затяжку, я открыл рот, так чтоб белая пелена пошла перед глазами. От этого мир стал не четким и отгороженным, а я, в свою очередь, почувствовал себя отрешенным созерцателем, могучим Одином, сидящим на краю севера и ждущим прихода доблестных воинов к своему костру. Мне даже в какой-то момент захотелось предложить Леше называть это место не «Крестом», а «Валгаллой».
— Так что там с твоим смыслом? – выудил меня из фантазий Леша.
— У тебя бывало такое… — я посмотрел на него, и понял, что предложение нужно начать не так – У меня случилось такое, что в один момент я понял, что не правильно трактовал законы, по которым жил. Если быть более точным, буквальность восприятия этой информации вела меня к неминуемому фиаско.
Леша опустил голову, затянулся, выдохнул и снова посмотрел на меня.
— Ты что, блядь, издеваешься?
Я хихикнул.
— Ладно, извини. Если на примере, то помнишь, я тебе рассказывал, что Иисус выступал за мир, дружбу и против войны?
— Ну?
— В то же время, в святом благовествовании от Матфея, в десятой главе, при избрании двенадцати апостолов, то есть при демонстрации эталонного субъекта своей религии, Иисус дает ученикам следующую установку: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч; Ибо я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели меня, не достоин меня; и кто любит сына или дочь более, нежели меня, не достоин меня. И кто не берет креста своего и следует за мною, тот не достоин меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради меня сбережет ее»…
— Никогда не понимал, как тебе удается это все запомнить!
— Если бы ты на протяжении всей жизни учил одну и ту же книгу, то знал бы ее не хуже. Не о том речь, не перебивай. Так вот, в истории человечества религиозная нетерпимость, дело не новое. И Иисус создавая новое течение отлично понимал, что его последователи будут всячески притесняться(на самом деле он сам прожил так долго, только потому, что в то время Израиль был под оккупацией Рима, и вершить суд евреям запрещалось). Тем не менее он не оставил никому пути назад. Свое учение он не подал так, как это в свое время сделал Соломон, в виде притч и советов, хотя, в общем, принцип изложения практически идентичен. Он назвался сыном божьим, что в ветхозаветной традиции – расстрельная статья, и если говорить уж совсем прямо, обрек своих учеников за это утверждение умирать. Улавливаешь?
— Вроде да.
— Ведь он говорил очень правильные вещи. Вера в то время превратилась в культ, а культ породил бизнес. Религия превратилась не в духовный путь, а в отбываловку и откуп. Сделал грех – зарежь козла. Повезло – зарежь барана, чтоб повезло еще раз. У вас в православии, кстати, сейчас та же херня творится, только вместо животных деньги.
— Че сразу деньги?! Можно свечку поставить!
— Которую нужно купить, за деньги, при входе в церковь.
Леша нахмурился, но потом, все таки, согласно кивнул.
— Глядя на такой духовный упадок своего народа – продолжил я – у которого, по сути, ничего кроме культурного наследия больше не осталось, он начал вдохновенно учить правильному отношению к Богу и к людям вообще. Слова его были честны и гуманны, потому за ним и пошли. И не знаю что случилось, но тут он выдвинул вышеизложенную догму, которая не могла ужиться рядом с иудаизмом, ни при каких обстоятельствах. Чем, судя по текстам, умышленно, подписал своих адептов на несколько столетий пыток, а потом уже в край обозленные адепты, дали миру просраться, когда стали официальной религией Рима.
Мы закурили по второй. Леша задумался, и я как-то тоже под устал говорить. Мы молчали минут пять.
— Так, а ты чего закурил?
— Потому что мне захотелось.
— Раньше тебе тоже много что хотелось.
— Я почему-то раньше не задумывался. Мне говорили, что это плохо, и я соглашался. Хотя о курении и написано ничего не могло быть, так как, его в теперешнем виде еще не существовало. Мы ведомы мало интеллектуальными учителями, настаивающими на том что мы обязаны безаговорочно верить, всему что они говорят, ибо это есть глас Господа.
Снова повисла пауза.
— Знаешь – оборвал я тишину – в библии есть ветхий и новый завет. И в одном и в другом есть правильные, разумные мысли, дельные советы и подсказки. Но почему-то одними пользуются, а на вторые закрывают глаза. Только у протестантов есть с десяток различных течений. Одни исповедуют пятидесятницу, другие нет. Одни зацепились за то что нужно чтить субботу, другие за то что имя бога – Иегова. Вроде одна книга, а вертят ней кто как хочет.